Неточные совпадения
Ты все это
знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни
голода никогда
не терпел, нужды
не знал, хлеба себе
не зарабатывал и вообще черным делом
не занимался.
Мужик я пьяный, ветреный,
В амбаре крысы с
голодуПодохли, дом пустехонек,
А
не взял бы, свидетель Бог,
Я за такую каторгу
И тысячи рублей,
Когда б
не знал доподлинно,
Что я перед последышем
Стою… что он куражится
По воле по моей...
Он больше виноват: говядину мне подает такую твердую, как бревно; а суп — он черт
знает чего плеснул туда, я должен был выбросить его за окно. Он меня морил
голодом по целым дням… Чай такой странный: воняет рыбой, а
не чаем. За что ж я… Вот новость!
Спивак, идя по дорожке, присматриваясь к кустам, стала рассказывать о Корвине тем тоном, каким говорят, думая совершенно о другом, или для того, чтоб
не думать. Клим
узнал, что Корвина, больного, без сознания, подобрал в поле приказчик отца Спивак; привез его в усадьбу, и мальчик рассказал, что он был поводырем слепых; один из них, называвший себя его дядей, был
не совсем слепой, обращался с ним жестоко, мальчик убежал от него, спрятался в лесу и заболел, отравившись чем-то или от
голода.
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым
голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато; что ведьма тетка,
узнав об этом, выгнала из дома мать и бабушку и что мать очень хотела уйти в Турцию, но бабушка
не пустила ее.
— Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой лужи… А муж ее бьется тут же, в бороздах на пашне, или тянется с обозом в трескучий мороз, чтоб добыть хлеба, буквально хлеба — утолить
голод с семьей, и, между прочим, внести в контору пять или десять рублей, которые потом приносят вам на подносе… Вы этого
не знаете: «вам дела нет», говорите вы…
Все это делалось
не ради рисовки: мы слишком хорошо
знали друг друга. Делалось это просто по вкоренившейся многолетней привычке
не пропускать никакой мелочи и ко всему относиться внимательно. Если бы он
не занимался изучением следов с детства, то умер бы с
голода. Когда я пропускал какой-нибудь ясный след, Дерсу подсмеивался надо мной, покачивал головой и говорил...
Я
не знал еще, что такое
голод, но при последних словах девочки у меня что-то повернулось в груди, и я посмотрел на своих друзей, точно увидал их впервые. Валек по-прежнему лежал на траве и задумчиво следил за парившим в небе ястребом. Теперь он
не казался уже мне таким авторитетным, а при взгляде на Марусю, державшую обеими руками кусок булки, у меня заныло сердце.
—
Знаю, вперед
знаю ответ: «Нужно подумать…
не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли;
не то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с
голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего
не увидишь Одна канитель: день да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
Не знаешь ты ее характера; она от первейшего жениха отвернется, а к студенту какому-нибудь умирать с
голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, — вот ее мечта!
— А вот так… Ты подумай-ка своим-то умом. Жили раньше без денег и
не голодали, а как
узнали мужички, какие-такие деньги бывают, — ну, и вышел
голод. Ну, теперь-то понял?
И там бедняк
узнает, что
не всегда можно мыслить последовательно, что врача за отсутствие бескорыстия можно упрятать в тюрьму, а все остальные люди пользуются правом невозбранно распоряжаться своим кошельком и трудом; за отказ в помощи умирающему с
голоду человеку им предоставляется право ведаться только с собственною совестью, и если совесть эта достаточно тверда, то они могут гордо нести свои головы и пользоваться всеобщим почетом.
Батюшку поминутно бранила: говорила, что лучше других хотел быть, да худо и вышло; дескать, жену с дочерью пустил по миру, и что
не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской души, сострадательной, так еще бог
знает пришлось бы, может быть, среди улицы с
голоду сгнить.
— Он… — начал нескладно объяснять поручик. — У меня, ваше сиятельство, перед тем, может, дня два куска хлеба во рту
не бывало, а он говорит через своего Савку… «Я, говорит, дам тебе сто рублей, покажи только, что меня
знаешь, и был мне друг!..» А какой я ему друг?.. Что он говорит?.. Но тоже
голод, ваше сиятельство… Иные от того людей режут, а я что ж?.. Признаюсь в том… «Хорошо, говорю, покажу, давай только деньги!..»
— Конечно, дурной человек
не будет откровенен, — заметила Сусанна Николаевна и пошла к себе в комнату пораспустить корсет, парадное бархатное платье заменить домашним, и пока она все это совершала, в ее воображении рисовался, как живой, шустренький Углаков с своими проницательными и насмешливыми глазками, так что Сусанне Николаевне сделалось досадно на себя. Возвратясь к мужу и стараясь думать о чем-нибудь другом, она спросила Егора Егорыча,
знает ли он, что в их губернии, как и во многих, начинается
голод?
«Черт
знает, что такое! — рассуждал он в своей
не совсем трезвой голове. — Сегодня поутру был в непроходимых лесах — чуть с
голоду не уморили, а вечером слушал прекрасное хоровое пение и напился и наелся до одурения, — о, матушка Россия!»
— Бедность,
голод и болезни — вот что дает людям их работа. Все против нас — мы издыхаем всю нашу жизнь день за днем в работе, всегда в грязи, в обмане, а нашими трудами тешатся и объедаются другие и держат нас, как собак на цепи, в невежестве — мы ничего
не знаем, и в страхе — мы всего боимся! Ночь — наша жизнь, темная ночь!
Рассказал я этот случай в наивном предположении, что он особенно будет близок душе Толстого: ведь он так настойчиво учит, что истинная любовь
не знает и
не хочет
знать о результатах своей деятельности; ведь он с таким умилением пересказывает легенду, как Будда своим телом накормил умирающую от
голода тигрицу с детенышами.
Получал ли копчик прежнюю способность ловить на воле, или Умирал с
голоду —
не знаю.
— Действительно, я другого мнения, — сказала Дубянская, — я хорошо
знаю Дмитрия Павловича и удостоверяю, что он
не может быть вором. Он скорее умер бы с
голоду, чем взял бы что-нибудь чужое! Вы верите, потому что
не знаете его так, как я его
знаю… Его нельзя даже подозревать…
— Ребята, — говорил он солдатам, — для русских солдат нет середины между победой и смертью. Коли сказано вперед, так я
не знаю, что такое ретирада, усталость,
голод и холод.
Двух-трех учителей, в честности которых я был убежден и потому перевел на очень ничтожные места — и то мне поставлено в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я сыну бы родному, умирай он с
голоду на моих глазах, гроша бы жалованья
не прибавил, если б
не знал, что он полезен для службы, в которой я хочу быть, как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия — это единственная мечта моя…
Голод и нужда к вам
не достучатся! — шептал он, сжимая кулаки, и, сам
не зная зачем, очутился на Аничкином мосту, где, опершись на чугунные перила, стал глядеть на Фонтанку.
— Нет, ты обвиняешь!.. Сами выходят замуж бог
знает с каким сумасшествием… на нужду… на
голод… перессориваются с родными, а мужчину укоряют, отчего он
не подлец,
не изгибается,
не кланяется…
Он с самого утра ничего
не ел, и
голод давал себя
знать.
Стала ли она жертвой темного замысла,
не известного никому плана, или спаслась в дебрях реки от преследований врага; вымер ли ее экипаж от эпидемии или, бросив судно, погиб в чаще от
голода и зверей? —
узнать было нельзя.
Учение, проповедующее равнодушие к богатству, к удобствам жизни, презрение к страданиям и смерти, совсем непонятно для громадного большинства, так как это большинство никогда
не знало ни богатства, ни удобств в жизни; а презирать страдания значило бы для него презирать самую жизнь, так как все существо человека состоит из ощущений
голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью.
И потому как человеку, пойманному среди бела дня в грабеже, никак нельзя уверять всех, что он замахнулся на грабимого им человека
не затем, чтобы отнять у него его кошелек, и
не угрожал зарезать его, так и нам, казалось бы, нельзя уже уверять себя и других, что солдаты и городовые с револьверами находятся около нас совсем
не для того, чтобы оберегать нас, а для защиты от внешних врагов, для порядка, для украшения, развлечения и парадов, и что мы и
не знали того, что люди
не любят умирать от
голода,
не имея права вырабатывать себе пропитание из земли, на которой они живут,
не любят работать под землей, в воде, в пекле, по 10—14 часов в сутки и по ночам на разных фабриках и заводах для изготовления предметов наших удовольствий.
— Глядите, — зудел Тиунов, — вот, несчастие,
голод, и — выдвигаются люди, а кто такие? Это — инженерша, это — учитель, это — адвокатова жена и к тому же — еврейка, ага? Тут жида и немца — преобладание! А русских — мало; купцов, купчих — вовсе даже нет! Как так? Кому он ближе, голодающий мужик, — этим иноземцам али — купцу? Изволите видеть: одни уступают свое место, а другие — забежали вперёд, ага? Ежели бы
не голод, их бы никто и
не знал, а теперь — славу заслужат, как добрые люди…
На другой день Вера никак
не могла усидеть дома и вышла встретить мужа на улице. Она еще издали, по одной только живой и немного подпрыгивающей походке,
узнала, что история с кустами кончилась благополучно… Действительно, Алмазов был весь в пыли и едва держался на ногах от усталости и
голода, но лицо его сияло торжеством одержанной победы.
— Прекрасно! Вы поняли, что со мной шутить плохо и были очень покладисты, и я вас за это хвалю. Вы поняли, что вам меня нельзя так подкидывать, потому что голод-то ведь
не свой брат, и голодая-то мало ли кто что может припомнить? А у Термосесова память первый сорт и сметка тоже водится: он еще, когда вы самым красным революционером были,
знал, что вы непременно свернете.
— А
знаете, Федосья прекрасная женщина, — говорил он, прожевывая свою жесткую закуску. — Я ее очень люблю… Эх, кабы горчицы, немножко горчицы! Полцарства за горчицу… Тридцать пять с половиной самых лучших египетских фараонов за одну баночку горчицы! Вы
знаете, что комнаты, в которых мы сейчас имеем честь разговаривать, называются «Федосьиными покровами». Здесь прошел целый ряд поколений, вернее сказать — здесь голодали поколения… Но это вздор, потому что и
голод понятие относительное. Вы
не хотите рубца?..
— Так… так…
знала я, что ты это присоветуешь. Ну хорошо. Положим, что сделается по-твоему. Как ни несносно мне будет ненавистника моего всегда подле себя видеть, — ну, да видно пожалеть обо мне некому. Молода была — крест несла, а старухе и подавно от креста отказываться
не след. Допустим это, будем теперь об другом говорить. Покуда мы с папенькой живы — ну и он будет жить в Головлеве, с
голоду не помрет. А потом как?
Не было внешнего давления, как в казенное время, но «вольные» рабочие со своей волчьей волей
не знали, куда деваться, и шли работать к той же компании на самых невыгодных условиях, как вообще было обставлено дело: досыта
не наешься и с
голоду не умрешь.
Василий. Этаких стран я, сударь, и
не слыхивал. Морок, так он Мороком и останется, а нам
не для чего. У нас, по нашим грехам, тоже этого достаточно, обморочат как раз. А
знают ли они там холод и
голод, вот что?
— «Сто из
голода выезжает, это только вы одни мозете
знать». Я на это для обьсей пользы согласился, а Фольтунатов мне так устлоил, что я с губельнатолом говолить
не мог.
Как сказано «вперед», так я
не знаю, что такое ретирада, усталость,
голод и холод…
— Вот каков у тебя муженек-то! — рассказывал Гордей Евстратыч безответной Арише о подвигах Михалки. — А мне тебя жаль, Ариша… Совсем напрасно ты бедуешь с этим дураком. Я его за делом посылаю в город, а он там от арфисток
не отходит. Уж
не знаю, что и делать с вами! Выкинуть на улицу, так ведь с
голоду подохнете вместе и со своим щенком.
Произошло это потому, что когда во дворе Филимонова
узнали о бегстве Петьки, которого помещик считал умершим с
голода, то и решили доложить помещику, что Петька давно умер и похоронен, особенно если помещик взыщется
не скоро об этой «собаке», как называл Филимонов Петра Ананьева.
Сколько времени я пробыл в нем,
не знаю: перемены дня там
не означались; помню только ночь, длинную, как вечность, жажду,
голод, постель в луже, ледяное прикосновение гадов, ползавших по мне, и муки душевные, последствия злодеяния бесполезного!
«Чай он, мой голубчик, — продолжала солдатка, — там либо с
голоду помер, либо вышел да попался в руки душегубам… а ты, нечесанная голова, и
не подумал об этом!.. да
знаешь ли, что за это тебя черти на том свете живого зажарят… вот родила я какого негодяя, на свою голову… уж кабы
знала,
не видать бы твоему отцу от меня ни к…..а!» — и снова тяжкие кулаки ее застучали о спину и зубы несчастного, который, прижавшись к печи, закрывал голову руками и только по временам испускал стоны почти нечеловеческие.
— Еще несколько слов, Ольга… и я тебя оставлю. Это мое последнее усилие… если ты теперь
не сжалишься, то
знай — между нами нет более никаких связей родства… — я освобождаю тебя от всех клятв, мне
не нужно женской помощи; я безумец был, когда хотел поверить слабой девушке бич небесного правосудия… но довольно! довольно. Послушай: если б бедная собака, иссохшая, полуживая от
голода и жажды, с визгом приползла к ногам твоим, и у тебя бы был кусок хлеба, один кусок хлеба… отвечай, что бы ты сделала?..
Положение ее, в самом деле, было некрасивое: после несчастной истории с Николя Оглоблиным она просто боялась показаться на божий свет из опасения, что все об этом
знают, и вместе с тем она очень хорошо понимала, что в целой Москве, между всеми ее знакомыми, одна только княгиня все ей простит, что бы про нее ни услышала, и
не даст, наконец, ей умереть с
голоду, чего г-жа Петицкая тоже опасалась, так как последнее время прожилась окончательно.
— Ишь, пусто-то как кругом… Ни тебе деревца на топливо, ни тебе зверя никакого на еду… Тут с
голоду помрешь, никто и
знать не будет, — сказал однажды Иван Иванович.
Венчанного узника
не стало в тюрьме, и Афанасья Никитина
не видать уже было в ней.
Знать, Дмитрия Иоанновича выпустили на свободу?.. Да, господь освободил его от всех земных уз. Вот что пишет летописец: «1509 года, 14-го февраля, преставился великой князь Дмитрий Иоаннович в нуже, в тюрьме». Герберштейн прибавляет: «Думают, что он умер от холода или от
голода или задохнулся от дыма».
— Видно, брат, земля голодная — есть нечего. Кабы
не голод, так черт ли кого потащит на чужую сторону! а посмотри-ка, сколько их к нам наехало: чутьем
знают, проклятые, где хлебец есть.
Я помню, что очутилась опять подле французских солдат;
не знаю, как это сделалось… помню только, что я просилась опять в город, что меня
не пускали, что кто-то сказал подле меня, что я русская, что Дольчини был тут же вместе с французскими офицерами; он уговорил их пропустить меня; привел сюда, и если я еще
не умерла с
голода, то за это обязана ему… да, мой друг! я просила милостину для моего сына, а он умер…
Я испытал
голод, холод, болезни, лишение свободы; личного счастья я
не знал и
не знаю, приюта у меня нет, воспоминания мои тяжки, и совесть моя часто боится их.
Когда окунь вследствие
голода мучает платву, паук мучает муху, волк овцу, они
знают, что делают то, что должно быть и совершается то самое, что должно быть; и потому, когда и окунь, и паук, и волк подпадают таким же мучениям от сильнейших их, они, убегая, отбиваясь, вырываясь,
знают, что делают всё то, что должно быть, и потому в них
не может быть ни малейшего сомнения, что с ними и случается то самое, что должно быть.
Пришел голодный год! «Съедим, что зародилось, и умрем», — говорили мужики и пекли еще из новичы лепешки и наварили к успенью браги, а с Богородичного Рождества некоторые несмело стали отлучаться… Спросите — куда? Сначала был еще стыд в этом сознаваться — отлучки эти скрывались: люди уходили из села и возвращались домой в потемочках, «чтобы сумы
не было видно», — но
голод и нужда возрастали, и к Покрову все друг о друге стали
знать, что всем есть нечего и что «всем надо идти побираться».